Centuries of Desire

Мы сидели на кухне у Мелиссы, и я держал в руках банку с формальдегидом.

В банке плавал палец. Указательный, левой руки, с обручальным кольцом, которое кто-то пытался снять, но не смог, потому что палец распух, а потом застыл в этом распухшем состоянии навсегда. Кольцо было из тех дешевых, что продают в аптеках рядом с кассой, с фальшивым бриллиантом размером с горошину.

— Ты знаешь, чей это палец? — спросила Мелисса.

Я поставил банку на стол. Формальдегид качнулся, палец медленно повернулся, как стрелка компаса, ищущая север.

— Нет.

— И не узнаешь. Потому что это не имеет значения. Это просто палец. Он был у кого-то, а теперь он у меня. И я хочу, чтобы ты понял разницу между этими двумя состояниями.

Мелисса всегда так говорила. Она преподавала философию в колледже до Перемены, а после Перемены стала кем-то вроде неофициального мэра нашего района. Не потому что ее выбрали. Просто люди начали приходить к ней с вопросами, а она отвечала. Сначала по одному, потом по десять, потом по сто. Теперь у нее в гостиной стояли стулья, как в приемной дантиста.

Мне было двадцать три. По новому счету это означало, что я где-то между семьюдесятью пятью и двумястами. Тело еще молодое, но уже начинает понимать, что молодость не закончится завтра. Или через год. Или через десять лет. Она просто будет тянуться и тянуться, как жвачка, которую кто-то жует и не может проглотить.

— Ты помнишь, как было до? — спросила Мелисса.

— Смутно. Мне было тринадцать.

— Тринадцать. По старому счету ты был подростком. Гормоны, прыщи, вечное желание кого-то трахнуть и вечный страх, что тебя застукают. А потом вдруг оказалось, что ты можешь хотеть в десять раз сильнее, и это не проходит. Не утихает. Не превращается в спокойное взрослое влечение. Оно просто становится фоном. Как шум холодильника.

Она встала и налила себе воды из графина. Руки у нее были красивые. Длинные пальцы, коротко стриженные ногти, никакого лака. Мелиссе было сорок два по старому счету, что делало ее старше меня почти вдвое. По новому счету она была где-то на пороге двухсот семидесяти пяти. Старуха. Но выглядела она на тридцать пять. Может, на тридцать восемь. И в ней чувствовалась та самая сила, которая приходит к людям, когда они перестают торопиться.

— Я помню, как впервые поняла, что не умру, — сказала она, садясь обратно. — Это было через год после Перемены. Мне было тридцать девять. Я лежала в постели с мужчиной, которого сейчас даже не вспомню, и вдруг подумала: а зачем? Зачем я здесь? Я не хочу от него детей. Я не боюсь забеременеть. Я не боюсь ничего. И тогда я поняла, что все, что я делала раньше, я делала из страха. Страх беременности, страх болезней, страх, что меня осудят, страх, что я потрачу время впустую. А теперь страха нет. Есть только желание. И оно никуда не уходит.

— И что ты сделала?

— Я вышла замуж. За другого. Потом развелась. Потом вышла еще раз. Потом перестала выходить замуж, потому что это не имеет смысла. Брак был институтом для людей, которые умирают. А мы не умираем. По крайней мере, не так быстро.

Она посмотрела на банку с пальцем.

— Его звали Роберт. Он был первым, кто умер от старости после Перемены. В нашем районе, я имею в виду. Ему было девяносто три по старому счету. По новому это где-то за триста. Он просто не проснулся. Сердце остановилось. Врачи сказали, что это не болезнь, не несчастный случай, просто тело решило, что хватит. Он прожил почти триста лет. И когда его хоронили, я отрезала у него палец. Не потому что любила. Потому что хотела помнить, что это возможно. Что мы все еще можем умереть. Не от пули, не от рака, не от старости в привычном смысле. А просто от того, что тело устало.

Я смотрел на палец. Кожа на нем была сероватая, сморщенная, как у человека, который долго пролежал в воде. Ноготь пожелтел. Кольцо блестело.

— Ты хочешь, чтобы я что-то понял, — сказал я. — Но я не понимаю, что именно.

— Я хочу, чтобы ты понял, что мы живем в мире, где все возможно. И это не благословение. Это проклятие. Потому что когда у тебя есть триста лет, ты можешь потратить их на что угодно. И ты будешь тратить. Ты будешь тратить их на глупости, на ссоры, на людей, которые тебя не стоят. А потом оглянешься и поймешь, что потратил сто лет на какую-то ерунду. И у тебя останется еще двести. И ты снова потратишь их. И так до тех пор, пока не станешь как Роберт. Уставшим. Пустым. Готовым к тому, чтобы сердце просто остановилось.

Она замолчала. За окном проехала машина. Скрипнули тормоза. Кто-то засмеялся на улице, громко, раскатисто, как смеются люди, у которых нет причин бояться.

— Ты пришел ко мне, потому что не знаешь, что делать, — сказала Мелисса. — Это нормально. Все приходят. Расскажи мне, что случилось.

Я не хотел рассказывать. Но я пришел именно за этим. Я пришел, чтобы кто-то сказал мне, что я не сумасшедший. Или что сумасшедший, но это нормально.

— Я влюбился, — сказал я.

Мелисса кивнула. Она не улыбнулась, не вздохнула, не сделала никакого сочувственного лица. Просто кивнула, как будто я сказал, что у меня болит зуб.

— В кого?

— В женщину. Ее зовут Анна. Ей двести шестьдесят три года.

— По новому счету?

— По новому. По старому ей шестьдесят восемь.

— И?

— И она не хочет со мной спать.

Мелисса снова кивнула.

— Потому что ты молодой?

— Потому что я молодой. Она говорит, что я еще не научился любить. Что я хочу только ее тело. Что через двадцать лет я ее брошу, потому что найду кого-то моложе. Или потому что она мне надоест. Или потому что я просто устану.

— А ты уверен, что она неправа?

Я задумался. Честно задумался. Потому что в этом был весь смысл. В этом мире нельзя было просто сказать: я люблю ее, и точка. Потому что слово «люблю» растягивалось на триста лет. И никто не знал, что оно значит на таком расстоянии.

— Я не знаю, — сказал я. — Я не знаю, что будет через двадцать лет. Но я знаю, что сейчас я не могу без нее. Я думаю о ней каждую минуту. Я не могу работать. Я не могу есть. Я не могу спать. И это не просто желание. Это что-то другое. Что-то, что сидит глубже.

— Это называется влюбленность, — сказала Мелисса. — И это пройдет. Через год, через два, через пять. Ты встретишь кого-то другого. Или она передумает. Или ты передумаешь. В нашем мире нет трагедий. Есть только долгие, медленные процессы.

— Но я не хочу, чтобы это проходило.

— Знаю. Никто не хочет. Но это проходит. Все проходит. Даже боль. Даже страх. Даже желание. Особенно желание. Оно становится фоном. Ты привыкаешь к нему, как к шуму холодильника. И однажды понимаешь, что больше не хочешь так сильно. Не потому что стал старым. А потому что стал мудрым. Или усталым. Это одно и то же.

Она встала и взяла банку с пальцем. Посмотрела на него на свет. Палец был похож на маленькую восковую фигурку, которую кто-то забыл в банке.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она. — До Перемены люди мечтали о бессмертии. Писали книги, снимали фильмы, строили религии вокруг этой идеи. А когда оно пришло, оказалось, что это не свобода. Это ответственность. Ты не можешь просто жить. Ты должен решить, как жить. И это решение нужно принимать каждый день. Каждый божий день в течение трехсот лет.

Она поставила банку обратно на стол.

— Иди домой. Подумай. Если через месяц ты все еще будешь думать о ней, приходи. Мы что-нибудь придумаем.

— Что мы придумаем?

— Не знаю. Но что-нибудь. В этом мире всегда можно что-нибудь придумать.

Я вышел на улицу. Было лето. Настоящее лето, с жарой и запахом асфальта, с тополиным пухом, который летел в воздухе, как снег. Я шел домой и думал об Анне.

Анна работала в библиотеке. Не в обычной библиотеке, а в архиве. Она собирала документы о Перемене. Газетные вырезки, научные статьи, дневники людей, которые пережили первые годы. Она говорила, что это важно. Что мы должны помнить, как все было. Потому что через сто лет никто не будет помнить. А через двести лет Перемена станет мифом. А через триста лет кто-то скажет, что ее никогда не было.

Я пришел в архив через два дня. Не потому что хотел что-то найти. Просто хотел ее увидеть.

Она сидела за столом, заваленным бумагами. На ней была серая блузка и очки в тонкой оправе. Волосы собраны в пучок. Она выглядела как учительница из старого фильма. Как женщина, которая знает что-то, чего не знают другие.

— Привет, — сказал я.

Она подняла голову. Улыбнулась. Не широко, не приветливо, а как-то осторожно, как будто проверяла, не принес ли я плохих новостей.

— Привет. Ты снова здесь.

— Я хотел спросить.

— О чем?

— О Перемене. Как это было. Ты ведь помнишь.

Она отложила ручку. Сняла очки. Потерла переносицу.

— Помню. Мне было пять лет. Я была ребенком. И вдруг все взрослые начали говорить о том, что не будут стареть. Я не понимала, что это значит. Я думала, что они просто не будут становиться старыми. Как бабушка. Но они не становились старыми. Они становились другими. Моложе. Сильнее. И более голодными.

— Голодными?

— Да. Это первое, что я заметила. Взрослые начали смотреть друг на друга по-другому. Как животные. Они пытались это скрывать. Но дети видят все. Я видела, как моя мать смотрит на соседа. Как сосед смотрит на нее. Как они оба делают вид, что ничего не происходит. А потом они перестали делать вид.

— И что случилось?

— Они переспали. Через месяц. А потом еще раз. А потом мой отец узнал. И тоже переспал с кем-то. И так далее. Круг замкнулся. Все переспали со всеми. А потом успокоились. Потому что поняли, что это не имеет значения. Ни ревность, ни измена, ни верность. Все это было придумано для людей, которые умирают. А мы не умираем.

Она замолчала. Посмотрела на меня. В ее взгляде было что-то, чего я не мог понять. Что-то вроде жалости. Или предупреждения.

— Ты хочешь меня, — сказала она. — Это нормально. Я тоже тебя хочу. Ты красивый. Молодой. Сильный. Но я не буду с тобой спать. Не потому что не хочу. А потому что знаю, чем это закончится.

— Чем?

— Ты влюбишься. Сильно. Как в последний раз. Потому что в нашем мире каждый раз кажется последним. А потом через год или два ты встретишь кого-то еще. И влюбишься снова. И будешь думать, что вот теперь точно навсегда. А потом снова. И снова. И через сто лет ты будешь вспоминать меня как одну из многих. А я не хочу быть одной из многих. Я хочу быть единственной. Хотя бы для кого-то. Хотя бы на время.

— Но ты можешь быть единственной для меня. Сейчас.

— Сейчас. А потом?

Я не знал, что ответить. Потому что она была права. Я не мог обещать ей вечность. Никто не мог. Вечность была слишком длинной. Она не помещалась в голову. Она не помещалась в сердце.

— Я не знаю, — сказал я. — Но я знаю, что сейчас я не могу без тебя.

— Это пройдет.

— Все так говорят.

— Потому что это правда.

Она встала. Подошла ко мне. Положила руку на мою щеку. Ее ладонь была теплой, сухой, как бумага, которую долго держали на солнце.

— Иди домой. Приходи завтра. Мы поговорим о Перемене. О документах. О чем угодно, кроме нас. Хорошо?

— Хорошо.

Я вышел на улицу. И снова был летний день. И снова летел тополиный пух. И я снова думал об Анне. Но теперь я думал не о том, как ее трахнуть. Я думал о том, как ее убедить. Как доказать, что я не такой, как все. Что я могу быть другим. Что я могу любить ее дольше, чем год. Дольше, чем десять лет. Дольше, чем сто.

Я не знал, как это сделать. Но я знал, что попробую.

Прошло три месяца. Я приходил в архив каждый день. Иногда мы говорили о работе. Иногда о Перемене. Иногда просто молчали. Она пила чай, я листал старые газеты. И постепенно я начал понимать, что мне не нужно ее тело. Мне нужно ее присутствие. Мне нужно, чтобы она была рядом. Чтобы она смотрела на меня. Чтобы она улыбалась. Чтобы она говорила.

Это было странное чувство. Раньше я думал, что любовь — это когда хочешь кого-то трахнуть. А теперь я думал, что любовь — это когда хочешь, чтобы кто-то просто был. Не делал ничего. Просто был.

Однажды она сказала:

— Ты изменился.

— В каком смысле?

— Ты перестал смотреть на меня как на кусок мяса. Ты начал смотреть на меня как на человека. Это редкость. В нашем мире мужчины смотрят на женщин как на еду. Потому что они всегда голодны. А ты перестал быть голодным.

— Я не перестал. Я просто научился ждать.

— Ждать?

— Да. Я понял, что могу ждать. У меня есть время. Триста лет. Я могу ждать тебя сто лет. И это не будет жертвой. Это будет выбором.

Она посмотрела на меня долго. Потом улыбнулась. По-настоящему. Как улыбаются люди, которые нашли что-то, что давно искали.

— Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем.

— Что попробуем?

— Быть вместе. Не на год. Не на десять. На сто. А потом посмотрим.

Я не знал, что это значит. Я не знал, как жить с человеком сто лет. Но я знал, что хочу попробовать.

Мы начали жить вместе через месяц. Она переехала ко мне. Или я к ней. Это не имело значения. У нас было две квартиры, и мы могли жить в любой. Иногда мы жили в одной, иногда в другой. Иногда мы жили отдельно, потому что хотели побыть одни. И это было нормально. В нашем мире никто не держался за друг друга. Никто не боялся потерять. Потому что потерять можно только то, что уходит. А мы не уходили.

Первые годы были странными. Мы не ссорились. Не ревновали. Не устраивали сцен. Потому что все это было бессмысленно. Зачем ссориться, если можно просто поговорить? Зачем ревновать, если можно просто доверять? Зачем устраивать сцены, если можно просто жить?

Но иногда я ловил себя на мысли, что мне не хватает драмы. Не хватает боли. Не хватает страха. Я привык к тому, что любовь — это борьба. А тут не было борьбы. Было просто тепло. Просто спокойствие. Просто тишина.

Я сказал об этом Анне. Она засмеялась.

— Ты скучаешь по страху?

— Не по страху. По остроте. По тому чувству, что каждый день может быть последним.

— Это пройдет. Через двадцать лет ты привыкнешь. Через пятьдесят ты поймешь, что это и есть счастье. Через сто ты будешь смеяться над собой. Над тем, каким ты был глупым.

— А если не привыкну?

— Привыкнешь. Все привыкают. Или уходят. Но уходить некуда. Потому что везде одно и то же.

Она была права. Везде было одно и то же. Мир стал спокойным. Слишком спокойным. Люди перестали торопиться. Перестали бояться. Перестали убивать друг друга из-за денег, из-за земли, из-за женщин. Потому что деньги можно заработать. Землю можно купить. А женщин можно найти. Везде. Всегда. Потому что их много. И они не уходят.

Но иногда я вспоминал, как было до. Как мы боялись. Как мы хотели. Как мы жили, зная, что умрем. И мне казалось, что в этом было что-то важное. Что-то, что мы потеряли.

Я спросил Мелиссу об этом. Она сказала:

— Ты потерял страх смерти. И вместе с ним потерял остроту жизни. Это цена. Ты можешь либо бояться и чувствовать, либо не бояться и не чувствовать. Выбирай.

— А можно не выбирать?

— Нет. Нельзя. Ты уже выбрал. Когда согласился жить в этом мире. Когда принял Перемену. Когда решил, что хочешь жить долго. Ты выбрал спокойствие. Теперь живи с ним.

Я жил. Год за годом. Десять лет. Двадцать. Тридцать. Мы с Анной не старели. Или старели так медленно, что это было незаметно. Наши тела оставались молодыми. Наши лица не менялись. Только глаза становились другими. В них появлялось что-то, чего не было раньше. Что-то вроде усталости. Или мудрости. Или пустоты.

Мы перестали заниматься сексом каждый день. Перестали заниматься им каждую неделю. Перестали каждую месяц. Но когда занимались, это было ярче, чем раньше. Потому что оргазм в нашем мире был не просто удовольствием. Он был лекарством. Он лечил тело. Он лечил душу. Он лечил все.

Я помню первый раз, когда я это понял. Мне было двадцать пять. Мы с Анной занимались любовью всю ночь. А утром я встал и понял, что у меня не болит спина. Хотя болела до этого три года. Я не придал этому значения. Подумал, что просто выспался. Но потом это повторилось. И еще раз. И еще.

Я начал читать об этом. Оказалось, что ученые знали это с самого начала. Оргазм запускает регенерацию. Чем сильнее оргазм, тем сильнее эффект. Чем чаще, тем лучше. Но был нюанс. Оргазм должен быть настоящим. Не механическим. Не по привычке. Не для галочки. Он должен быть ярким. Насыщенным. Таким, чтобы тело запомнило.

И тогда я понял, почему люди в нашем мире так одержимы сексом. Не потому что они развратны. А потому что они хотят жить. Дольше. Лучше. Сильнее. Секс стал не удовольствием, а необходимостью. Как еда. Как вода. Как воздух.

Но была проблема. Чем дольше ты живешь, тем труднее получить настоящий оргазм. Тело привыкает. Притупляется. Требует большего. Нового. Разного. И люди начали искать. Экспериментировать. Пробовать все. Все, что можно. Все, что нельзя. Потому что от этого зависела их жизнь.

Я видел, как люди сходят с ума. Как они трахаются в парках, в метро, на работе. Как они меняют партнеров каждую ночь. Как они пробуют наркотики, чтобы усилить ощущения. Как они делают операции, чтобы стать чувствительнее. Как они умирают от передозировки, потому что не могут остановиться.

Анна говорила, что это болезнь. Что люди не понимают, что делают. Что они гонятся за ощущениями, а теряют себя. Я соглашался. Но иногда я завидовал им. Потому что они чувствовали. А я нет. Я жил с Анной тридцать лет. И наши оргазмы становились все слабее. Все реже. Все тусклее.

Я не говорил ей об этом. Но она знала. Она всегда знала.

Однажды она сказала:

— Ты хочешь кого-то еще.

— Нет.

— Хочешь. Это нормально. Я тоже хочу. Мы оба хотим. Но мы не делаем. Потому что боимся потерять то, что у нас есть. А у нас есть тридцать лет. Это много. Это больше, чем у большинства.

— Но это не вечность.

— Вечности не существует. Даже для нас. Мы живем триста лет. Но это не вечность. Это просто долго. И мы должны решить, как провести это время. С одним человеком. Или с разными. Или ни с кем. Каждый выбирает сам.

— А ты что выбираешь?

— Я выбираю тебя. Сейчас. Но я не знаю, что будет через сто лет. Может, я выберу кого-то другого. Может, ты выберешь. Может, мы оба выберем. И это будет нормально. Потому что мы не умираем. Мы просто меняемся.

Я не знал, что сказать. Я хотел сказать, что никогда ее не брошу. Что буду любить ее вечно. Но это было бы ложью. Я не знал, что будет через сто лет. Я не знал, что будет через двести. Я знал только одно: сейчас я хочу быть с ней. И этого было достаточно.

Прошло еще тридцать лет. Мне было восемьдесят пять по старому счету. По новому где-то двести пятьдесят. Я выглядел на тридцать. Может, на тридцать пять. Анна выглядела на тридцать. Мы были красивой парой. Молодой, здоровой, счастливой.

Но мы не были счастливы. Мы были спокойны. Это разные вещи. Счастье — это когда что-то происходит. Спокойствие — это когда ничего не происходит. И мы жили в спокойствии. Долгом, ровном, бесконечном.

Я начал замечать, что люди вокруг меняются. Не внешне. Внутренне. Они становились другими. Более циничными. Более равнодушными. Более пустыми. Они перестали мечтать. Перестали строить планы. Перестали хотеть чего-то большего. Они просто жили. День за днем. Год за годом. Век за веком.

Я спросил Анну, почему так. Она сказала:

— Потому что у них нет цели. Раньше цель была — успеть. Успеть до смерти. Сделать что-то важное. Оставить след. А теперь смерти нет. И цели нет. Можно ничего не делать. Можно просто ждать. И все будут ждать. Потому что время есть. Всегда есть.

— Но это же ужасно.

— Это нормально. Это эволюция. Мы приспособились к новым условиям. Мы стали другими. Не лучше. Не хуже. Просто другими.

Я не хотел быть другим. Я хотел быть человеком. С страхами. С желаниями. С болью. С радостью. Со всем, что делает жизнь жизнью. Но я не знал, как это вернуть.

Однажды я встретил женщину. Ее звали Лена. Ей было двести сорок лет. По старому счету где-то пятьдесят. Она была художницей. Рисовала картины. Странные, яркие, полные цвета и движения. Я увидел ее работы на выставке и не мог уйти. Я стоял и смотрел. И чувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Что-то вроде голода. Или жажды. Или желания.

Я подошел к ней. Сказал, что мне нравятся ее картины. Она улыбнулась. Сказала, что это редкость. Что большинство людей не понимают ее искусство. Потому что оно слишком живое. Слишком настоящее. Слишком человеческое.

Мы начали встречаться. Просто разговаривать. Пить кофе. Гулять по городу. Она рассказывала о своих картинах. Я рассказывал о своей жизни. О Перемене. О Анне. О том, что я не знаю, как жить дальше.

Она слушала. Не перебивала. Не давала советов. Просто слушала. И это было то, что мне нужно. Не секс. Не любовь. Просто внимание. Просто присутствие. Просто человек, который видит меня.

Однажды она сказала:

— Ты боишься.

— Чего?

— Того, что ты уже не чувствуешь. Что ты привык. Что ты стал как все. Ты хочешь вернуть остроту. Но не знаешь, как.

— Да.

— Есть способ.

— Какой?

— Ты должен сделать что-то, что тебя пугает. Что-то, что ты никогда не делал. Что-то, что может тебя сломать. Тогда ты почувствуешь. Может, боль. Может, страх. Но почувствуешь.

— Что например?

— Например, уйти от Анны.

Я замер. Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Уйти от Анны. От женщины, с которой я прожил шестьдесят лет. От женщины, которую я люблю. От женщины, которая стала частью меня.

— Я не могу.

— Можешь. Ты просто боишься. А страх — это то, что тебе нужно. Это то, что вернет тебя к жизни.

Я не спал всю ночь. Думал. О Анне. О Лене. О себе. О том, что я хочу. О том, что я могу. О том, что я должен.

Утром я сказал Анне:

— Я ухожу.

Она посмотрела на меня. Долго. Без удивления. Без боли. Без злости. Просто посмотрела.

— Я знала, — сказала она. — Я знала, что это случится. Рано или поздно. Ты всегда был слишком живым для этого мира. Слишком голодным. Слишком настоящим.

— Ты не сердишься?

— Нет. Я тоже хочу уйти. Но я не могу. Я слишком привыкла. Слишком привязалась. Слишком боюсь. А ты не боишься. Ты можешь. Иди.

— Я вернусь.

— Не возвращайся. Или возвращайся. Но не обещай. Обещания — это для тех, кто умирает. А мы не умираем. Мы просто живем. И иногда уходим. И иногда возвращаемся. И это нормально.

Я ушел. Взял чемодан. Вышел на улицу. И почувствовал что-то, чего не чувствовал шестьдесят лет. Свободу. И страх. И остроту. И жизнь.

Я не знал, куда иду. Я не знал, что будет дальше. Я знал только одно: я снова чувствую. И это было самое важное.

Я снял квартиру в другом районе. Маленькую, с окнами на парк. Купил мебель. Расставил книги. Начал жить один. Первые дни были странными. Тишина. Никто не спрашивал, как прошел день. Никто не ждал меня дома. Никто не готовил ужин. Я был один. Совсем один. Впервые за шестьдесят лет.

Я не знал, что с этим делать. Я ходил по квартире. Смотрел в окно. Пил чай. Читал. Писал. Думал. И постепенно начал понимать, что мне это нравится. Тишина. Одиночество. Свобода. Я мог делать что угодно. Мог уйти в любой момент. Мог вернуться. Мог не возвращаться. Никто не ждал. Никто не осуждал. Никто не спрашивал.

Я начал рисовать. Не потому что умел. А потому что хотел. Купил краски. Холсты. Кисти. И начал. Первые картины были ужасными. Кривыми. Некрасивыми. Но я продолжал. Потому что это было важно. Не результат. Процесс. Я чувствовал. Я жил. Я был.

Лена приходила иногда. Смотрела на мои картины. Смеялась. Говорила, что я талантлив. Я знал, что она врет. Но мне нравилось. Нравилось, что кто-то врет мне. Нравилось, что кто-то смотрит на меня. Нравилось, что кто-то видит.

Однажды она сказала:

— Ты изменился.

— В каком смысле?

— Ты стал живым. Раньше ты был как все. Спокойный. Ровный. Пустой. А теперь ты другой. В тебе что-то горит. Что-то, что не горело раньше.

— Это страх.

— Может быть. Но это лучше, чем ничего.

Я согласился. Страх был лучше, чем ничего. Боль была лучше, чем пустота. Жизнь была лучше, чем существование.

Прошло пять лет. Мне было девяносто по старому счету. По новому где-то двести шестьдесят. Я выглядел на тридцать пять. Может, на сорок. Я был один. Я был свободен. Я был жив.

Я встретил Анну случайно. В парке. Она сидела на скамейке и кормила голубей. Увидела меня. Улыбнулась. Не грустно. Не радостно. Просто улыбнулась.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Как ты?

— Хорошо. А ты?

— Тоже. Я нашла кого-то.

— Кого?

— Мужчину. Ему триста двадцать лет. Он старше меня. Мудрее. Спокойнее. Мы живем вместе. Нам хорошо.

— Я рад.

— Я тоже рада. За тебя. Ты выглядишь лучше. Живее. Счастливее.

— Я не счастлив. Я просто жив.

— Это одно и то же. Или почти одно.

Она встала. Отряхнула крошки с колен. Посмотрела на меня.

— Знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что мы не созданы для вечности. Никто не создан. Мы можем жить долго. Но мы не можем жить вечно. Потому что вечность — это не время. Это состояние. И мы не умеем в нем жить. Мы умеем жить только в моменте. В дне. В часе. В минуте. И если мы пытаемся растянуть момент на триста лет, мы теряем его. Теряем все.

— И что делать?

— Жить. Просто жить. Каждый день. Как будто он последний. Потому что он и есть последний. Не в смысле смерти. А в смысле того, что он больше не повторится. Никогда. Даже если мы проживем тысячу лет.

Она ушла. Я остался сидеть на скамейке. Смотрел на голубей. Думал о ее словах. И понимал, что она права. Мы не созданы для вечности. Мы созданы для жизни. А жизнь — это не количество лет. Это качество. Это интенсивность. Это глубина.

Я вернулся домой. Взял кисть. Начал рисовать. Не думая. Не планируя. Просто рисовать. И в этом было что-то настоящее. Что-то живое. Что-то, что не зависело от времени. От Перемены. От всего.

Я рисовал до утра. А утром лег спать. И спал крепко. Без снов. Без страхов. Без сожалений. Просто спал.

И когда проснулся, я понял, что счастлив. Не потому что что-то случилось. А потому что ничего не случилось. Потому что был день. И я был в нем. И это было достаточно.

Я больше не боялся. Ни смерти. Ни жизни. Ни вечности. Я просто жил. Как умел. Как мог. Как хотел.

И это было самое важное.

Прошло еще сто лет. Мне было сто девяносто по старому счету. По новому где-то двести семьдесят пять. Я выглядел на сорок. Может, на сорок пять. Я был стар. Не по годам. По ощущениям. Я видел слишком много. Слишком много людей. Слишком много жизней. Слишком много всего.

Я жил один. В маленьком доме на берегу моря. Рисовал. Писал. Читал. Иногда ко мне приходили люди. Молодые. По новому счету. Они спрашивали, как жить. Как любить. Как не сойти с ума. Я отвечал. Не потому что знал. А потому что помнил. Помнил, как сам искал ответы. Как сам боялся. Как сам хотел.

Однажды пришла девушка. Совсем молоденькая. По новому счету лет двадцать пять. По старому десять. Она была красивая. Яркая. Живая. Она сказала:

— Я не хочу жить долго. Я хочу умереть.

— Почему?

— Потому что я не вижу смысла. Все повторяется. Все одно и то же. Я не хочу триста лет делать одно и то же.

— А что ты хочешь?

— Я хочу что-то настоящее. Что-то, что имеет значение. Что-то, что закончится. Потому что только то, что заканчивается, имеет значение.

Я посмотрел на нее. Долго. Вспомнил себя. Молодого. Глупого. Голодного. Я сказал:

— Ты права. Только то, что заканчивается, имеет значение. Но ты не можешь закончить свою жизнь. Потому что ты не умираешь. Ты можешь только ждать. И это самое трудное. Ждать. Не knowing when it will end. Не knowing if it will end. Просто ждать.

— И что делать?

— Жить. Каждый день. Как будто он последний. Потому что он и есть последний. Не в смысле смерти. А в смысле того, что он больше не повторится. Никогда. Даже если ты проживешь тысячу лет.

Она ушла. Я остался сидеть на веранде. Смотрел на море. Думал о ней. О себе. О всех нас. О мире, который мы создали. О мире, в котором никто не умирает. И все ждут. Ждут чего-то. Чего-то, что никогда не придет.

Я взял кисть. Начал рисовать. Море. Небо. Песок. Себя. Старого. Уставшего. Но живого. Живого, потому что я все еще чувствовал. Все еще хотел. Все еще ждал.

И в этом ожидании было что-то важное. Что-то, что делало меня человеком. Не бессмертным. Не вечным. Просто человеком. Который живет. Который любит. Который ждет.

Я закончил картину. Посмотрел на нее. Улыбнулся. И понял, что счастлив. Не потому что что-то случилось. А потому что ничего не случилось. Потому что был день. И я был в нем. И это было достаточно.

Я больше не боялся. Ни смерти. Ни жизни. Ни вечности. Я просто жил. Как умел. Как мог. Как хотел.

И это было самое важное.