Share
Go Live
Grimmauld Desires
·
Published 11/19/2026
Двенадцатый дом на площади Гриммо скрипел всегда. Даже ночью. Даже когда весь Орден разошёлся по своим делам, даже когда портрет Вальбурги задернули шторой и она заткнулась хотя бы на пару часов, даже когда казалось, что весь дом наконец затих. Он всё равно скрипел. Старые балки, половицы, трубы. Дом жил своей жизнью, и эта жизнь никого не спрашивала, хочет ли он спать.
Я лежала на диване в гостиной, поджав ноги, с книгой, которую уже полчаса не переворачивала. Слова расплывались. Я перечитывала один абзац третий раз подряд и всё равно не понимала, о чём он. В голове было пусто и тяжело одновременно, как бывает, когда устал не телом, а чем-то другим. Чем-то, что не отдохнёт от сна.
Сверху послышались шаги. Неровные, быстрые. Потом скрип двери. Потом тишина, такая же неровная, как эти шаги.
Сириус не спал уже третью ночь. Я знала это без всяких слов, просто по тому, как он двигался днём: слишком резко, слишком много жестов, слишком громкий смех над собственными шутками. Он прятал бессонницу за раздражением. Это его старый способ. Я его выучила давно, ещё до Азкабана, а теперь просто заново привыкала.
Я отложила книгу.
Он спустился через минуту, босиком, в одной рубашке, застёгнутой криво, и остановился в дверном проёме. Волосы падали на лицо. В полутьме он выглядел моложе, чем был. Или старше. С ним всегда было трудно понять.
— Ты ещё не спишь, — сказал он.
— Нет.
— Я заметил. — Он прошёл в комнату, не зажигая света. — Свет от камина. Тебя видно с лестницы, как маяк.
Я не стала спрашивать, зачем он смотрел с лестницы. Он бы всё равно не ответил прямо.
Сириус подошёл к камину, постоял, глядя на угли, потом сел на пол, спиной к дивану, так, что его затылок оказался у моих колен. Я убрала книгу на подлокотник. Он молчал. Я тоже.
Это тоже был его способ. Сидеть рядом, ничего не говорить, ждать, пока тишина перестанет быть неловкой. Раньше, до тюрьмы, он так делал, когда злился на родителей или на весь мир сразу. Теперь он так делал, когда не мог уснуть.
— Ты собираешься когда-нибудь лечь? — спросила я.
— Собираюсь.
— Когда?
— Скоро.
Я положила руку ему на голову. Он не дёрнулся, только чуть наклонился назад, к моей ладони. Волосы у него были жёсткие, спутанные. Я провела пальцами по виску, по скуле, до подбородка. Он закрыл глаза.
— Ты холодная, — сказал он.
— Ты тоже.
— Я всегда холодный. Это часть моего обаяния.
Я фыркнула. Он открыл один глаз и посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то, что я не сразу смогла назвать. Не грусть. Не усталость. Что-то острее.
— Что? — спросила я.
— Ничего. — Он отвернулся к камину. — Просто думал.
— О чём?
— О разном.
Это означало, что он не собирается говорить. Я знала этот ответ наизусть. Раньше я бы надавила, стала бы расспрашивать, вытягивать по слову. Теперь я просто оставила руку у него на плече и не убрала.
Мы просидели так, наверное, минут десять. Я слышала, как он дышит, как напряжены его плечи. Потом он вдруг сказал, тихо, почти в сторону:
— Я сегодня видел, как ты с ним разговаривала.
— С кем?
— С Люпином.
Я не сразу поняла, о чём он.
— На кухне, — добавил он. — Ты смеялась.
— Он рассказал мне про одного гиппогрифа. Это было смешно.
— Ага.
Он замолчал. Я ждала. В таких случаях лучше было ждать.
— Ты знаешь, что я не люблю, когда ты смеёшься с кем-то другим, — сказал он наконец, и в голосе была та самая язвительная нотка, которая обычно предвещала либо шутку, либо ссору.
— Сириус.
— Что? Я не запрещаю. Я просто говорю.
— Ты ревнуешь к Ремусу.
— Я не ревную. — Он повернул голову, и теперь я видела его лицо целиком. — Я констатирую факт. Ты смеялась. Я это слышал. У тебя смех громкий.
— У тебя тоже.
— У меня не смех, а лай. Это другое.
Я не выдержала и улыбнулась. Он это заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал, когда я улыбалась, даже если сам делал вид, что смотрит в другую сторону.
— Вот, — сказал он. — Ты улыбаешься. Значит, всё в порядке.
— Ты невозможный.
— Знаю.
Он поднялся с пола, развернулся и сел на диван рядом со мной, так близко, что наши плечи соприкоснулись. Потом обнял меня за талию и притянул к себе. Я не сопротивлялась. Его рука легла мне на бедро, тёплая через тонкую ткань ночной рубашки. Он уткнулся лицом мне в шею, и я почувствовала его дыхание, неровное, чуть учащённое.
— Ты пахнешь чаем, — сказал он.
— Я пила чай.
— И ещё чем-то. — Он вдохнул глубже. — Твоим шампунем. Тем, который пахнет травами.
— Ты всегда это говоришь.
— Потому что это всегда так.
Он поцеловал меня в шею, чуть ниже уха. Не торопясь. Просто коснулся губами и остался там, и я почувствовала, как его рука на бедре сжалась чуть сильнее. Я закрыла глаза. Камин потрескивал. Где-то наверху скрипнула половица, и Сириус на секунду замер, прислушался, потом снова расслабился.
— Все спят, — сказал он. — Крестный отец спит. Оборотень спит. Мракоборец спит. Весь дом спит, кроме нас.
— И кроме портрета.
— Она спит. Она всегда спит, когда я не хочу, чтобы она бодрствовала. У неё талант.
Я тихо засмеялась, и он улыбнулся мне в шею. Потом отстранился, посмотрел на меня. Вблизи его глаза были серые, как мокрый камень, и в них было то самое, что я не могла назвать раньше. Я поняла. Это было желание. Простое, прямое, ничем не прикрытое.
— Рувик, — сказал он, и от того, как он произнёс моё имя, у меня по спине прошла дрожь.
— Да?
— Я хочу тебя.
Он сказал это без всяких предисловий. Так, как говорил всё остальное, что думал. Прямо. Иногда слишком прямо.
— Здесь? — спросила я. — В гостиной?
— Здесь. В гостиной. — Он провёл ладонью по моей ноге, от бедра к колену, медленно. — Или наверху. Или на кухне. Мне всё равно. Я хочу тебя уже давно. Просто не решался сказать.
— Давно?
— Несколько дней. — Он усмехнулся, уголком рта. — Может, неделю. Я сбился со счёта. Ты знаешь, у меня плохо со временем.
Я знала. У него действительно было плохо со временем. Двенадцать лет в одной камере, где не было ни дня, ни ночи, только стены и холод, отучают человека от часов. Он до сих пор иногда просыпался и не понимал, какой сейчас год.
— Сириус.
— Что?
— Я тоже.
Он посмотрел на меня внимательнее. Потом медленно, очень медленно наклонился и поцеловал меня в губы. Первый поцелуй за долгое время, который был не «спокойной ночи» и не «доброе утро». Другой. Долгий. Он держал моё лицо ладонями, большими пальцами у скул, и целовал так, будто вспоминал, как это делается. Или будто боялся, что я исчезну, если он отпустит.
Я обняла его за шею. Он притянул меня ближе, и я почувствовала, как под тонкой рубашкой напряглись мышцы на его спине. Он был худой, слишком худой после тюрьмы, но в нём всё ещё была та сила, которую я помнила. Она никуда не делась. Просто спряталась глубже.
Он отстранился на секунду, посмотрел на меня, тяжело дыша.
— Идём наверх, — сказал он.
— А если кто-то услышит?
— Пусть слышат. — Он встал и потянул меня за руку. — Я двенадцать лет никого не слышал, кроме дементоров. Пусть теперь весь дом знает, что я жив.
Он улыбнулся, и это была его настоящая улыбка, не кривая, не защитная. Такая, какой он улыбался очень редко.
Я взяла его за руку и пошла за ним.
Watch this moment
Turn the current scene into a cinematic Live Chapter — what you watch becomes the story's next part.
Disclaimer
This is a work of fiction, assisted by artificial intelligence. Any names or characters, businesses or places, events or incidents, are fictitious. Any resemblance to actual persons, living or dead, or actual events is purely coincidental.
Content Removal Policy
- Users may report content that may be illegal or violates our Standards.
- All reported complaints will be reviewed and resolved within seven business days.
- Review Process: Our team will assess the reported content against our guidelines.
- Appeals: If you disagree with a decision, you may appeal within 14 days of notification.
- Potential outcomes include: content removal, account warning, or no action if no violation is found.
To report content, email us at [email protected]